Короткие донские рассказы

Смерть побелила А. Революция и гражданская война, расколовшие общество и страну надвое, заставляли каждого сделать жесткий выбор, неизбежно ставили вопросы: с кем я? За кого я? Показать актуальность проблемы, поднимаемой в рассказах Шолохова. Актуализация знаний учащихся.

Электронная книга Донские рассказы - Михаил Александрович Шолохов доступна к чтению онлайн. Кроме того на 170718.ru вы имеете возможность. Сюжет: Произведение представляет собой цикл шести прозаических новелл​, объединенных основной тематикой изображения жизни простых донских.

Мельников Александр - Что такое алкоголь? Odi 2 минуты назад На данном сайте книги нельзя скачать. Только слушать онлайн можно. Колодан Дмитрий - Пангея. Я наслушалась тут достаточно… Первый раз за 5! Герберт Фрэнк - Дюна Очень много бабьих соплей, а так книженция на троечку.

Сюжет: Произведение представляет собой цикл шести прозаических новелл​, объединенных основной тематикой изображения жизни простых донских. Рассказы. огл(46k) [ ] Нахаленок · огл(9k) [ 89] Один язык · огл(31k) [ 87] Двухмужняя · огл(25k) [ ] Алешкино сердце · огл(23k) [ ] Бахчевник.

«Донские рассказы» Михаила Шолохова: краткое содержание

Шолохов очень рано начал курить — с малолетства и умер от рака горла. Шолохов Открытка с факсимильной подписью М. Сивоволов1 Михаил Шолохов. Страницы биографии Из книги Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников. Книга 1. Страницы биографии Главы из книгиСтановление Советской власти на верхнем ДонуПоражение Добровольческой армии Деникина под Орлом и Курском осенью 1919 года и декабрьское отступление белоказаков на Кубань и Новороссийск означало завершение В. Кетлинская Михаил Шолохов Из книги Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников.

Чужая кровь

Таков и Шолохов, умеющий через видимое и внешнее прозревать внутреннее и душевное в человеке, — тайновидец плоти в широком смысле этого слова, плоти быта, народного целого, языка, природного мира и его тварей... Если все они отмечены удивительной стихийной талантливостью, динамизированной экстремальными ситуациями эпохи, то Шолохов — стихийной гениальностью.

Более того, за исключением, пожалуй, Андрея Платонова, все они, тяготевшие к новому орнаментально-живописному изданию толстовской традиции реалистической полнокровности, живой объемности жизни тайновидению плоти , наиболее ярко проявили себя в своих молодых книгах.

И точнее, тоньше, естественнее всего это видение и эта философия встают как раз через внимательное всматривание в черты художественной органики произведений писателя. Это в полной мере относится к шолоховской прозе, глубинно отразившей собственно все судьбоносные периоды жизни страны, которые выпали на долю народа и его творца в XX веке.

Обратимся же к новеллистическому дебюту писателя, занимающему свое неотъемлемое место на первой створке этого триптиха, рядом с его гениальным романом-эпопеей. Положительно невозможно было в этих скромных опытах начинающего автора усмотреть скорый разворот его яркой, жестко драматичной новеллистики, разве что чувствуется здесь комическая составляющая дарования писателя, которая станет позднее оттенять его мощную трагику.

Народ вообще, о котором то проникаясь, то разочарованно отталкиваясь, некогда писала, чаще всего нормативно-классическим языком, литература, исчез; свой единственный физиологический и душевный портрет, свой неповторимый, неправильно-курьезный и ярко-живописный голос получил конкретный сибирский, волжский, воронежский, самарский, донской... Кстати, от новокрестьянской поэзии до деревенской прозы 1960—1980-х годов именно такая укорененная - 211 - в родную почву литература всегда глубинно восчувствовала то, что называется малой родиной, умела передать особый быт, склад души и ума, язык ее жителей.

Надо себе реально представить, насколько революция и Гражданская война особенно для людей, втянутых в ее водоворот как это и случилось с большинством из молодых советских писателей , были временем плотно обступивших экстремальных ситуаций, лицом к лицу к метафизике жизни и смерти, временем испытания смертью как широким, рядовым явлением что пошло еще с Первой мировой войны : вот только что действовавший, говоривший, смеявшийся товарищ уже лежит странной, бездыханной, тут же портящейся вещью, да и сам — на волоске, в любой момент станешь жертвой хорошо бы пули, а то дико-садистского, медленного расчленения и поругания как часто в рассказах того же Шолохова.

Убийство, труп — всеобщий эквивалент распаленных злобных страстей, разменная монета мести, самозащиты, просто неудовольствия и дикой забавы... Вот эту ошеломительную, трагическую и дикую, героическую и низменную действительность открывала, анатомировала и исследовала, выплескивала в свои произведения новая проза.

В 1920-е годы проза потеснила с авансцены литературы торжествовавшую до того, в первое послереволюционное - 212 - время поэзию, прежде всего пролетарскую с ее эмоционально-воздымающими призывами к борьбе и победе, с декларациями идеалов и космически-преобразовательных планов на великое будущее. Более того проза явила ей решительный контраст: если пролетарская поэзия как отражение душевной сферы страстно желаемого, новой победительной веры была пронизана безбрежным оптимизмом, звучала, гремела, предвосхищала как бы в некоей идеальной риторической пустоте, без сопротивления материала — самой природы человека, жгучих и извилистых противоречий жизни, то новая советская проза, начавшая свое развитие с малых форм очерка и рассказа, напротив, углубилась в пеструю конкретику реальности, в странные иррациональности человеческой натуры, страстные непримиримости межклассовых, межгрупповых, межчеловеческих отношений.

Первая свежая струя влилась в прозу через жанр, буквально фиксирующий действительность; многие из рассказчиков и романистов 1920-х годов начинали с очерка, первопроходца новой реальности. Так же как новый послеоктябрьский этап новеллистики Серафимовича во многом питался его очерково-корреспондентской деятельностью в Гражданскую войну...

Известно, что в 1920-е годы рассказ вышел в преобладающий, пышно расцветший, царский жанр прозы 6. Да и как могло быть иначе? Да, эти осколочки, колющиеся, грубые, грязные, неудобные для холеной литературной руки, часто выразительнее больших объемов собирали в фокус процессы эпохи, ее типы, ее ведущие векторы.

Новеллистика этого периода — живая, динамично сменяющаяся лента реальности, подающая ее в смелых ракурсах, выразительных рельефах, стяженной детали, наведениях подтекста.

Объемные, синтетические художественные полотна, глубинно осмысляющие произошедшее, стали возникать чуть позже, когда литература широким фронтом новеллистики перепахала ниву взбаламученной, кровью умытой России.

К романным, эпическим полотнам пришли те, кто начинал с разнообразной мозаики рассказов не зря стремившихся к циклизации : и Артем Веселый, и Леонид Леонов, и Константин Федин, и Алексей Толстой, и Михаил Шолохов... Но из этого вовсе не следует, как то порой полагалось, что рассказ имеет какое-то вспомогательное художественное значение, распахивая тематическую, сюжетную, идейную, образную целину для большой романной формы.

Грознова , кинжальной детали, художественном лаконизме, мощной образной, смысловой, подтекстовой вместимости, наконец, в своей структурной подвижности и многовариантности. Новеллистический веер раскидывался широко: от фактографического очерка-рассказа до фантастических феерий, сатирических гротесков, в гиперболическом укрупнении выявляющих глубинные, крамольные черты новой реальности Александр Грин, Евгений Замятин, Михаил Булгаков, Вениамин Каверин, Андрей Платонов...

При всем разнообразии творческих индивидуальностей в рассказе этого времени существовали общие стилевые черты, так или иначе затронувшие и раннюю новеллистику Шолохова. Тут и сказ как примета выбора народной ориентации в новой прозе, обратившейся к лесковскому, ремизовскому стилевому наследию, к фольклорным, песенно-былинным традициям, складу народных побасенок, привитых к курьезно осваиваемому идейному новоязу.

В выплеске народных голосов новеллистики 1920-х годов низовой люд, как никогда, свободно рот раскрыл, возговорил со вкусом и охотой — и разлилась особая сказовая вязь свежего, живописно-корявого, гротескно-забавного, юродивого слова, в котором нередко сквозила вполне серьезная и даже подозрительная для сурового революционного времени глубина народной души и ума, задушенной нравственной оценки особенно выразительно у Андрея Платонова.

Была в этом, по позднейшему признанию самих писателей, и фонтанирующая радость творчества пришедших из свежих, динамизированных эпохой низовых пластов российского общества необычайно одаренных художников, но еще по-настоящему не созревших для глубинной осмысляющей аналитики. Писательским богом для молодых в том числе для Шолохова был Лев Толстой, объективное, полнокровно-реалистическое искусство, передающее живой объем жизни, в ее биениях, звуках, красках, запахах...

За счет чего тогда делалась все же своя, новая, пока малая по преимуществу, проза? За счет ситуаций предельно острых, кричащих, ранее невиданных в литературе, тем более в таком массовом разливе, за счет особого неврастенически-революционно взвинченного или романтически героизированного персонажа. И за счет яркой стилистической броскости, орнаментализма.

Сама бурная, поляризованная эпоха, экстремальные встряски, голо и жутко обнажившийся нерасплетаемый клубок жизни и смерти, контрасты яркой, слепящей красоты, величия природы, нравственного самоотречения и зверства, низости человека, его страстной смертоубийственной распаленности, особо высветляющиеся в предельных положениях, — сама эта туго скрученная динамика времени электризовала стиль и слог его творцов. Герои, коллизии, сюжеты Среди блистательного расцвета новеллистики рассказы Шолохова не потерялись, были замечены 7 — и не зря: молодой донской писатель пришел не только как многие тогда со своим восписуемым куском русской земли, но и со своим, и только своим поворотом в разработке общего для тогдашней литературы конфликта и по сути одного большого реального исторического сюжета.

Этот конфликт и сюжет раскола, смертельной борьбы двух станов был им преимущественно сфокусирован в лоно семьи и, как правило, разведен поколенчески: старшие — младшие, отцы — сыны...

Более того — и это главное — время гражданского противостояния встает у него не как разгул стихийных народных сил, неистовых порывов, разудалых типов как у многих гремевших тогда писателей от Артема Веселого, Всеволода Иванова до Бабеля, когда не знаешь, где кончается лихой разбойник-грабитель и убийца и начинается революционный боец , а как реальный ужас разделения народа, причем в самом, казалось бы, родственно-теплом его ядре — в семье; ужас распаленной ненависти, отце-сыно-братоубийства.

В какой же конкретной художественной плоти движется здесь повествование? Мы застаем юного командира в каком-то переломном душевном моменте, внутренне уже готового отсоединиться от жестокой, кровавой круговерти своей жизни; является к нему нарочный, скакал без перерыва сорок верст со срочным приказом — поймать и разгромить новую банду, и тут же на глазах издыхает его загнанная лошадь. Зачерствела душа у него, как летом в жарынь черствеют следы раздвоенных бычачьих копыт возле музги степной.

Экспозиция трагедии завершена, дальше идет уже неуклонное, неостановимое действие с внутренне предрешенным финалом. О местопребывании банды доносит Николаю мельник Лукич, обиженный очередной военной контрибуцией зерно его силой коням стравили , и вот неожиданный ночной захват, беспорядочное отступление остатков банды и преследование атамана самим командиром.

Как же это, а? Обычно столь оскорбленная злоба за весь попранный, священный уклад жизни полыхает у отца на сына, и такая железная революционная необходимость торжествует в сыне, что, убивая друг друга, они не жалеют об этом — решающим оказывается то, что их разделило и поставило друг против друга. А здесь — в древнем архетипе рокового расхождения, неузнавания родных — запечатлен сюжет нового времени, времени вопиющей неродственности, обуянной страстной слепоты, опознанный как глубоко мучительный, самоубийственный для народа.

Таким музыкальным размыканием в природную бесконечность, в сферу, большую, чем человек и его неистовства, и - 220 - равнодушную к нему какой-то своей закрытой для него инстинктивной жизнью, и завершается этот мастерский рассказ, где по художественным когтям уже вполне опознается многообещающий львенок.

Очень точно, не только художественно, но и социологически, рисует Шолохов два основных типа людей, на которых разделилось казачество. Один, представляющий на Дону по сути большинство, явлен чаще всего отцами к ним иногда тяготеют и старшие братья в семье , укорененными в традицию, в нажитое поколениями добро, с незаурядной практической сметкой, направленной прежде всего на благосостояние своей семьи и дела.

В них писатель подчеркивает особую природную силу, мощь темперамента, упорную и беспощадную защиту своего исконного и законного, того, во - 221 - что они генетически-родово вросли дома, хозяйства, обычаев и верований.

Губы рубчатые, выскобленные досиня, кривятся. Если для старших священны традиции и вековой отцовско-дедовский уклад, то молодые уперты в его тени: собственнический дух, наживу, предрассудки, подавление личности — вот и рвутся стряхнуть с себя, разбить, уничтожить этот уклад, а вместе неизбежно и нераздельно с ним сросшихся дедов, отцов, старших братьев...

Символическим, духовным знаком несовместимости, беспощадной вражды этих двух сторон становится вопрос о вере, точнее о смене вер: от исконно христианско-православной, которой твердо следуют старшие, к новой, в Ленина и прекрасное будущее.

Литература эпохи умела выразительно и ярко передать этот религиозный конфликт — и кажется, не будь его, будь большевики какими-нибудь христианскими социалистами или по меньшей мере не столь яростными безбожниками, народ сумел бы избежать такого мощного гражданского раскола. И в рассказах Шолохова то, что молодые перестают ходить в храм, креститься на иконы перед едой, а вместо них заводят портреты вождя, бегают в клуб, на комсомольские - 224 - собрания, переживается их отцами как страшное кощунство, предательство вековых общинных и семейных устоев, как та червоточина, что рано или поздно в гниль обратит все, на чем держались крепость и благополучие жизни.

Яков Алексеевич, прекрасный хозяин, чувствующий меру, диктуемую временем избавился от лишних быков, от работника и оказался в середняках , умеющий и к чужим людям и к близким подойти с умом и терпением, неожиданно столкнулся с порчей в собственной семье. Разве ж это дело? Опять же хозяйство, — при тебе слово лишнее опасаешься сказать...

Раз уж завелась в дереве червоточина — погибать ему, в труху превзойдет, ежели вовремя не вылечить. А лечить надо строго, больную ветку рубить, не жалеючи... Заметьте, что на первом месте причин чуждости, еще до хозяйства идет отход от Бога.

Отец уверен в своей правоте и действовать готов как спасатель - 225 - семьи, хирургически-решительно, по евангельской заповеди отсекать больной, грозящий заражением другим член.

На Степана давят и с другой стороны: комсомольцы упрекают, что не может обуздать отца, — разоряет тот бедноту, скупая у них по весне за мешок хлеба орудия и тем обрекая на батраческую долю.

Весь вопрос — в истинности и высоте веры — что говорить об огромной дистанции между вертикалью духовного, небесного родства, к которому Христос приглашал весь род людской, всех сынов человеческих, и выборочным классовым братством, обрубающим родовые корни! А тут еще Степан буквально вынудил отца дать быков на один, воскресный день бедняку Прохору Токину — сено перевезти, правда приняв условие отца ехать стеречь быков с ним.

А Степан, напротив, громко поправил отца, когда тот попытался сильно уменьшить размеры своих посевов, выступив тем самым с какой-то дикой для Якова Алексеевича логикой правды и справедливости, а не семейной выгоды, покрывающей родственности. При том, что несмотря на глухие смешки в зале никто из хуторян, из своих, по старым традиционным понятиям, так и не решился обличить Якова Алексеевича, и он знал, что ничем не рискует.

Так нагнетаются психологические мотивировки для скорой трагической развязки. Очевидной становится несообщаемость, невменяемость друг для друга людей вроде самых близких, но уже далеко разошедшихся в своих нравственных ценностях, логике поведения. Ядовитая злоба растет, а с ней роковая возможность недоверия, недоразумения, таки и приведших здесь к убийственному концу.

Гнев, страшный, звериный, овладел обоими — разорил их Степка! Зоб вырву!.. Признавайся, проклятый: продал быков?! Тут, небось, купцы... Через это охотился за сеном ехать!.. Зубья вил легко, как в копну сена, вошли ему в грудь, под левый сосок. Кровь потекла не сразу... Степка бился под отцом, выгибаясь дугою, искал губами отцовы руки и целовал на них вспухшие рубцами жилы и рыжую щетину волос... Возвращаются домой остывшие и опустошенные отец и сын, нечто непоправимое отделило их от них самих прежних: взяли на себя неподъемный, жуткий груз убийства!

На ухабах голова его глухо стукалась в днище повозки. Быки, вон они, домой пришли, проклятые. Что же Степка-то, аль остался искать? Так завершается рассказ, на пороге того трагического каскада бедствий, - 228 - который зачался в поле, а сейчас уже сокрушительно и неотвратимо повис над всем домом. Оба, как случилось восстание против новой власти, ушли к красным, а самого отца мобилизовали в казачье повстанческое войско. Вот и рассудил Микишара, что проверяют его казаки, не отпустит ли он сына по дороге, чтобы расправиться с ними с обоими.

Ежели б пустил я тебя — меня б убили казаки, дети по миру пошли бы христарадничать... Да, испытывается человек в крестных положениях, проверяется на благонадежность, распяливается на разрыв: на одной стороне два сына, а на другой благо количественно большего числа детских душ — правда, не забудем, что каждый раз Микишара прежде всего собственную жизнь спасает-бережет... Весь сомнительно-щекочущий эффект исповеди паромщика, выдержанный в традиции сказового, живописного слова и слога, настоян на контрасте его чудовищных действий, приводящих, кстати, к повышению по службе так, после участия в убийстве Данилы дали ему старшего урядника , и той сентиментально-жалостливой стилистики, в которой расписывает он свои чувства: и совесть его долго убивала, по ночам в уши предсмертный хрип, захлебывание дорогого Данилушки напускала, и Ванюше поверял он, уже решив обманом его кончить, смертную тоску своего сердца...

Но главное, чем он возмущен, что отравило всю его последующую жизнь, как уху раздавленная рыбья желчь по его же сравнению — это неблагодарность оставшихся детей. Как - 231 - погляжу на ваши руки, так сразу вспомню, что этими руками вы братов побили; и с души рвать меня тянет... А этого она, сучка, не понимает, через кого все так поделалось? Да все через них же, через детей! Пока же обратимся к случаю в чем-то обратному уже не отец убивает сына, а сын — отца , в чем-то схожему — своей попыткой, правда здесь бессознательной, хотя и более искренне радикальной, как бы оправдать и даже искупить свой грех.

Он и набрался нового большевистского разума и явился сейчас с беспощадной продразверсткой. Кстати, одним из сквозных мотивов пришвинских дневников первых лет революции был образ блудных сынов, отцеубийства, восстания сынов против отцов, бунта против прошлого и родового как концентрированно-мифологическое выражение происходящего.

За такие слова на отца будь ты трижды проклят, анафема... К этой страшной мысли-предупреждению и ведет свой рассказ Шолохов. Чуешь, бисов сын? Брось, бо можут споймать нас!.. Отвяжись, старая падла, убью!

Краткое содержание Донских рассказов Шолохова

Рассказы написаны в духе своего времени и пронизаны коммунистической идеологией, что соответствует стилистической манере соцреализма. Каждый рассказ пропитан большевистской идеологией. Однако не она является основной идейной линией всех произведений. На примере главных героев автор призывает к этой истине. Автор рисует традиции Дона, богатство души простых людей, в которых веками жил казачий дух свободы, веры и правды.

Михаил Шолохов «Донские рассказы»

Таков и Шолохов, умеющий через видимое и внешнее прозревать внутреннее и душевное в человеке, — тайновидец плоти в широком смысле этого слова, плоти быта, народного целого, языка, природного мира и его тварей... Если все они отмечены удивительной стихийной талантливостью, динамизированной экстремальными ситуациями эпохи, то Шолохов — стихийной гениальностью. Более того, за исключением, пожалуй, Андрея Платонова, все они, тяготевшие к новому орнаментально-живописному изданию толстовской традиции реалистической полнокровности, живой объемности жизни тайновидению плоти , наиболее ярко проявили себя в своих молодых книгах. И точнее, тоньше, естественнее всего это видение и эта философия встают как раз через внимательное всматривание в черты художественной органики произведений писателя. Это в полной мере относится к шолоховской прозе, глубинно отразившей собственно все судьбоносные периоды жизни страны, которые выпали на долю народа и его творца в XX веке. Обратимся же к новеллистическому дебюту писателя, занимающему свое неотъемлемое место на первой створке этого триптиха, рядом с его гениальным романом-эпопеей. Положительно невозможно было в этих скромных опытах начинающего автора усмотреть скорый разворот его яркой, жестко драматичной новеллистики, разве что чувствуется здесь комическая составляющая дарования писателя, которая станет позднее оттенять его мощную трагику. Народ вообще, о котором то проникаясь, то разочарованно отталкиваясь, некогда писала, чаще всего нормативно-классическим языком, литература, исчез; свой единственный физиологический и душевный портрет, свой неповторимый, неправильно-курьезный и ярко-живописный голос получил конкретный сибирский, волжский, воронежский, самарский, донской... Кстати, от новокрестьянской поэзии до деревенской прозы 1960—1980-х годов именно такая укорененная - 211 - в родную почву литература всегда глубинно восчувствовала то, что называется малой родиной, умела передать особый быт, склад души и ума, язык ее жителей.

ПОСМОТРИТЕ ВИДЕО ПО ТЕМЕ: Шолохов Михаил - Донские рассказы

Шолохов Михаил - Донские рассказы

На дорогах отпотели скованные ночным заморозком лужи талой воды. С хрустом стал оседать в оврагах подмерзший за ночь последний, ноздреватый снег. Кренясь под ветром и низко пластаясь над землей, поплыли в черном небе гонимые на север черные паруса туч, и, опережая их медлительное и величавое движение, со свистом, с тугим звоном рассекая крыльями повлажневший воздух, наполняя его сдержанно радостным гомоном, устремились к местам вечных гнездовий заждавшиеся на полдороге тепла бесчисленные стаи уток, казарок, гусей. Жалобно скрипели оконные ставни. В трубе тонко скулил ветер.

«Донски́е расска́зы» — сборник рассказов Михаила Шолохова. Первая книга М. А. Шолохова вышла в конце года в издательстве «Новая Москва». Читать книгу онлайн "Донские рассказы (сборник)" - Шолохов Михаил Докурив папиросу, он оделся, обул короткие резиновые сапоги, накинул. Read Жеребенок from the story Михаил Шолохов. Донские рассказы. by SlowHoshi with reads. донские, дон, гражданская. Среди белого дня возле.

Ему всего 18 лет, но он очень успешно ведет свое войско. Он много раз побеждал разные шайки бандитов. Его отец пропал, когда мальчику было 5 лет. Мать умерла очень рано.

Михаил Шолохов

Донские рассказы Краткое содержание Донских рассказов Шолохова Произведение представляет собой цикл шести прозаических новелл, объединенных основной тематикой изображения жизни простых донских казаков в период начавшейся в России Гражданской войны. Отличительной особенностью сборника рассказов является описание происходящих в тот период времени событий в реальной действительности, отражающее истинность национальной народной трагедии. В это время мальчик теряет свою семью, мать, сестер, погибших от голодной смерти, а его самого спасает от верной гибели красный командир Синицын, за что его избивают зажиточные односельчане во главе с хозяином подростка Иваном Алексеевым. Алешка узнает о связи Алексеева с бандитами и уведомляет об этом Синицына, который совместно с единомышленниками обезвреживает банду. Однако во время боя Алешка накрываем своим телом неразорвавшуюся гранату ради спасения мирных жителей, матери с дочерью. За героический подвиг раненый подросток принимается по рекомендации политрука Синицына в ряды коммунистической партии.

.

.

.

.

ВИДЕО ПО ТЕМЕ: В ЛАЗОРЕВОЙ СТЕПИ Реж. В. Лонской, В. Шамшурин, В. Кольцов, О. Бондарев 1970 Драма
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Комментариев: 4
  1. Богдан

    ля я такого ещо никогда не видел

  2. gelockkelbi

    Вполне, все может быть

  3. Неонила

    Вьюга пусть на целый год,

  4. Георгий

    Час от часу не легче.

Добавить комментарий

Отправляя комментарий, вы даете согласие на сбор и обработку персональных данных